Материалы из архива семьи Анопьян предоставлены для сайта "Армяне Крыма " Анной Сухаревой.

Расшифровка записей : Л.Ягубянц, А.Сухарева

Воспоминания Симеона Бабияна об Оноприосе Анопьяне.

1943-I-3

Мои воспоминания об армянском поэте Оноприосе Яковлевиче Анопьяне.

Мои первые воспоминания об Оноприосе Яковлевиче относятся к началу девяностых годов прошлого века, точнее – когда я был в первом классе Нахичеванской н/Д армянской семинарии, а он кончал, был в VI классе (1889/90 уч. г.). Так как я буду касаться в своих воспоминаниях только моментов, относящихся так или иначе к его литературной или поэтической деятельности, то должен обязательно упомянуть, что он редактировал и своим прекрасным почерком писал (от руки) ежемесячный ученический журнал « Шавих » (Тропа), в котором сотрудничали ученики старших классов семинарии. « Шавих » был достаточно популярен и Оноприос Яковлевич выступал в нём своими стихами. Знали мы, многие ученики, что он пишет стихи, и мало того, что знали это, а знали ещё кое-что лишнее для того времени, но что не лишне и оправдывается теперь, когда мы лучше и полнее понимаем его душу. Я хочу говорить об одном его стихотворении, которое не могло быть ни напечатано, ни писано в ученическом журнале. Оно вроде брюсовского « О, закрой свои бледные ноги… » , но тема совершенно другая, тема о горестной жизни в нужде. По-армянски оно составлено на нахичеванско-армянском диалекте; его перевод, приблизительно, будет таков:

Зачем живу на белом свете,

К чему мучения все эти;

Рубашка – рвана; где-ж достать?

Зачем живу? ...ёна мать!

Ինչո՞ւ կապրիմ աշխարքիս մէջ,

Չարչարանքե չիմ խալսիլ հէչ.

Պատռւած-քակած շապիկ ունիմ.

Ինչո՞ւ կապրիմ, մաման քունիմ...

Инчу габрим ашхаркис мэч,

Чарчаранкэ чим халсил хэч;

Бадрац-кагац шабик уним,

Инчу габрим? Маман куним!

Последние две строки этого стихотворения были так популярны, что многие наизусть знали: часто приходилось услышать здесь, там произношение текста этих строк.

Отец мой выписывал для меня (когда я учился в семинарии – 1889-1895 гг.), между прочим, армянские журналы « Агбюр » , « Тараз » . Помню, как однажды получился номер « Тараза » , в котором я нашёл подпись по-армянски « Воноприос Анопьян » . Вот была радость для меня! Я же знал, был лично знаком с поэтом! Стихотворение было озаглавлено « Лермонтовиц » (из Лермонтова), – это было стихотворение « Мы снова встретились с тобой… »

В городе я встретил Оноприоса Яковлевича, сказал о его напечатанном стихотворении и мы оба пришли ко мне на квартиру, где я жил. Помню, как сейчас, всю обстановку, при которой мы оба сидели, уткнув носы в номер « Тараза » ; он мне показывал II куплет, где, во 2-й строке, редактор, изменив расположение слов в первых пяти слогах (размер был 5 – 5, с цезурой после 5-го слога), сделал на цезуре глухой слог, что недопустимо согласно правил армянского стихосложения:

У Оноприоса Яковлевича было: Быдрум-ем hокумс / анhун хровутюн

А редактор изменил: hокумс быдрум-ем / анhун хровутюн

Этот перевод я до сих пор помню наизусть.

3/I 1943 г/С.Бабиян.

1943-I-10

Мои воспоминания об армянском поэте Оноприосе Яковлевиче Анопьяне.

Ещё будучи учеником в Нахичеванской н/Д. армянской дух. семинарии, я знал, что Он. Як-ч печатает свои стихотворения в шестимесячном издании « Аракс » . Это было очень важное обстоятельство. « Аракс » был журнал « высшего достоинства » : выходил двумя книгами в год, с прекрасными репродукциями из картин известных тогда художников и классиков прошлого (Рафаэль и др.) на отдельных листах. Подписи под стихами и прозой были факсимиле. И вот, я видел, как рукою Он. Як-ча подписано было в « Араксе » его стихотворение! И не только я, а многие видели и знали про достижение Он. Як-ча.

Каким образом он был так сразу принят в армянской периодике? Причина была в школе, которую прошёл Он. Як-ч, школа не семинарская, а школа поэзии; а еще причина крылась в том, что Оноприос Яковлевич строго придерживался всех правил армянского стихосложения. Эти правила обстоятельно, исчерпывающе приведены в книге мхитариста о. Арсена Айдыньяна – « Грамматика современного армянского языка » . Это – толстая, в несколько сот страниц, книга небольшого формата, написанная мастерством учёного.

Школа поэзии Он. Як-ча. Он не учился на мастерах русско-армянских, – ни Патканьян, ни С.Шах-Азиз, ни Ован. Ованисян, ни др. не удовлетворяли Он. Як-ча. Большое мастерство он находил у турецко-армянских поэтов, например, у П. Туриана, у М. Бешикташляна и др. Эти авторы владели богатым, образным языком, столь необходимым для поэзии. Этих авторов я видел у Он. Як-ча в Нахичевани н/Д, в его комнате, на его столе.

Богатый поэтический словарь, основательное знание твёрдых, строгих правил армянского стихосложения и следование этим правилам обеспечили Он. Як-чу достойное внимание тогдашней периодики и почётный отзыв критики с ранних годов его творчества. Помню, как критик Тигран Ованнисьян в толстом ежемесячном журнале « Мурч » (Молот), давая отчёт о достойных особого внимания творениях, вышедших в периодике за истекший год (кажется, 1899-й), писал о стихотворении « Скорбь моря » с исключительным восхищением. В архиве Он. Як-ча есть письмо поэта Дж. Балугияна, в котором он пишет: « Ваше последнее стихотворение в « Таразе » – « Скорбь моря » – было дивно. Браво! Давно не читал столь свежего, искреннего сердца творения » .

Столь сильно было моё личное впечатление от « Скорби моря » Он. Як-ча, что я, прочитав его в « Таразе » , поделился своими впечатлениями с моим коллегой в аптеке – Л. Майданским, который, знал я, что владеет мастерством стиха. Я очень хотел, чтобы Майданский перевёл его на русский язык. Дал ему подстрочный перевод, прочёл несколько раз, Разъяснил места особых достоинств и эффектов оригинала и… вышел из-под пера рыжего, косорукого и заики Льва Давидовича Майданского хороший перевод « Скорби моря » . Помню – я его послал (кажется, в 1906 г.) Ростовскому « Приазовском Краю » , который напечатал его в воскресном лит. приложении.

Ялта. 1943-I-10

С.Бабиян.

1943-I-17

Мои воспоминания об армянском поэте Оноприосе Яковлевиче Анопьяне.

О.Я. Анопьян – причина моего вхождения в армянскую литературу. Окончив семинарию (1895 г.), я поступил на работу в симферопольскую аптеку Бухштаба, арендуемую И.М.Кейлиным. Я, по тогдашнему положению, должен был работать 3 года учеником.

Работая в аптеке, я, как и прежде, получал, между прочим, « Агбюр » , « Тараз » , в которых встречал подпись моего автора – Он. Як-ча. На третьем году работы в аптеке мне невмоготу стала моя пустая жизнь – хотелось жить более содержательно. Помню, как-то, будучи в доме дяди по отцу – Антона – я сказал: « Вероятно начну понемногу пописывать » . Говоря это, я помню, передо мной стоял образ писателя Он. Як-ча. Это он был причиной, что я стал писать… Много лет мы не видели друг друга, – с 1895 года до 1906 года, – но мы видели друг друга в « Агбюре » , в « Таразе » , в которых мы печатались, а также в « Мурче » , « Банбере » .

В 1906 году стал выходить в Нахичевани н/Д. еженедельный журнал « Нор Кьянк » ( « Новая жизнь » ). Редакция (в ней были бывшие семинарские товарищи) – просила письменно сотрудничать и меня. Только стал журнал выходить, приехал в Симферополь (тогда я жил в Симферополе) Он. Як-ч. Это была большая радость для меня, тем более, что он должен был побыть в Симферополе некоторое время. Я, как будто, не согрешу, если скажу, что приехал он с некоторым намерением жениться, если представится подходящий случай. Но это меня тогда совершенно не интересовало; у меня была только большая радость, что любимый поэт находится в городе, бывает у меня, как свой человек. Приехав, он привёз с собой и некоторый материал для « Нор Кьянка » , который надо было обработать, привести в приличный стихотворный вид. Это был фельетон (на нахичеванском диалекте) Ес чим-а / (Не я) (автор был Георг Чубар – небезызвестный в нашей литературе прозаик), во множество строк (больше 100-150)… Правда, он сам (Он. Як-ч) немного поработал над ним, а закончить не мог… Он предложил мне поработать над фельетоном. Я рад был сделать это для него. Взял, быстро сделал. Он. Як-ч был поражён и быстротой и качеством переделки. Я же был бесконечно рад.

Он, бывало, придёт ко мне, а меня нет в комнате. Сядет за мой стол, возьмёт мою работу, начинает поправлять… Так он поправил многие места моей легенды « Шхтанэры » (Цепи), которая вскорости вышла в « Нор Кьянке » (начало 1907 г.) Тогда же я познакомился с его прекрасными переводами из Адама Мицкевича « Крымских сонетов » , многие из которых я читал в напечатанном виде в « Таразе » , а « Бахчисарай » – в « Мурче » .

Моими удачами в поэзии я очень обязан Он. Як-чу, так как он давал мне ценные указания о том, как надо писать, как соблюдать технику стиха, чего не допускать и т.д. Благодаря его ценным указаниям, стихотворения мои сразу были оценены по достоинству – были приняты к печатанию. В слушании его советов и указаний я был его лучшим учеником и это не только не стыдно мне сознаться, а – гордость для меня. Ибо такого мастера техники, как Он. Як-ч, я не знаю в нашей поэзии, да и нет другого.

В декабре того же 1906 г. он опять приехал на несколько дней в Симферополь и женился на дочери П.Х.Вартанова – Екатерине Петровне.

Симеон Бабиян.

17 января 1943 года.

1943-I-24
Из моих воспоминаний об армянском поэте Оноприосе Яковлевиче Анопьяне.

Журнал « Нор Кянк » , издаваемый в г. Нахичевани н/Д при ближайшем сотрудничестве Он. Як-ча, просуществовал с июня 1906 г. по октябрь 1907 г. В нём Он. Як-ч печатал не только свои стихотворения, но также статейки и переводную прозу. В одном из №№ 1907 года было напечатано его стихотворение « Heru » (пишу латинскими буквами) – ( « Далеко » ), посвящённое мне. Оно мне очень нравилось.

В 1909 году Он. Як-ч переехал жить в Симферополь. Я же с 1907 г. был на фармацевтических курсах при Харьковском университете, так что очень недолго виделся с ним вследствие того, что надо было уже выехать в Харьков на лекции II года. Но помню, с каким наслаждением ознакомился я с его некоторыми новыми вещицами. Он же очень одобрил мою « Осень » , как раз тогда написанную.

Поехав в Харьков, я зимой получил от него письмо, в котором он мне сообщал об альманахе « Кусочек хлебца зейтунцу » , который должен был выйти в Нахичевани-на-Дону при ближайшем участии известного армянского публициста Григория Чалхушьяна; он, Оноприос Яковлевич, предлагал мне участвовать в альманахе своими стихами. Я помню, впоследствии в этом альманахе были напечатаны также его стихи и ещё что-то из Ст. Пшибышевского.

« Волею злой судьбы » выходило так, что нам не довелось пребывать в одном городе. С 1909 г. (с каникул, я ещё не сдал последних экзаменов на провизора) я переселился в Ялту. Приходилось сообщаться только письмами и довольствоваться встречами в те недолгие дни, которые мне давались как отпуск.

Сохранилось у меня письмо от 3/VI 1910 г., написанное Оноприосом Яковлевичем из Симферополя мне в Ялту. Вот кое-что из этого письма:

« Когда ты проездом из Харькова был здесь, я сообщил тебе о сборнике, который собирались издать Санкт-Петербургские армянские студенты. Я получил от С. Тр. письмо, в котором он, между прочим, пишет:
« Через харьковских знакомых обращались к С. Бабияну, но до сего дня ответа от него не имеем. Думаем, что наше письмо не попало по адресу. Не будете ли Вы добры сообщить ему наше предложение – участвовать в нашем сборнике… »

« Этот сборник будет сдан в печать в Москве числа 15-го сего месяца, так что поторопись несколько стихотворений послать…

« Я уже имел приготовленным – для отправки тебе – твою легенду « Несчастная принцесса » , когда увидел её в №21 журнала « Луйс » . (Издавался в Нахичевани н/Д ежемесячно в 1910-14 гг.) Обстоятельства не дали мне возможности выслать тебе вовремя то, что я обещал. Все же послезавтра вышлю; поправить можешь, для напечатания в твоем будущем сборнике.

« Прочёл в газете « Мшак » , что поэт В. Териан на юбилее поэта Ал. Цатуриана прочёл моё и твоё стихотворения, посвящённые юбиляру. Твоё уже напечатано в « Луйсе » , моё – ещё в рукописи: может быть, и я напечатаю там. Мне очень понравилось твое последнее стихотворение, вышедшее в « Оризоне » ; браво! Введём в твой будущий сборник.

« От композитора Романоса Меликяна получил письмо, в котором он пишет, что « Песня осуждённого на смерть » и « Осенняя печаль » им перекладываются на музыку. Первая – как романс, вторая – как мелодекламация. Эти вещицы многие в Тифлисе знают наизусть, даже ученицы женского училища Овнаньян. Он также пишет о тебе: С. Бабиян сплоховал, стихотворений пишет мало; просит меня сообщить тебе с его стороны слова Ницше: « Кровью писать надо, кровью… »

« Я пишу несколько небольших вещиц; как только кончу, вышлю тебе. И времени мало у меня; с одной стороны, дела церковного попечительства отнимают моё время, с другой стороны, домашние дела; днём детки мне мешают, а ночью – что самое хорошее время для писания – нельзя долго засиживаться по запрету врача… »
Твой Оноприос 3/VI 1910
Симферополь

С коротким письмом в одну страничку я получил от него стихотворение « Adagio » . Письмо это датировано 17/IV 1912 г.

Приблизительно в это время появился в свет альманах « Гарун » , издаваемый в Москве К. Микаэльяном, В. Терианом и П. Макинцианом, в котором вышли стихотворение Оноприоса Яковлевича « Bercеuse » и моё – « Мы зажженным огонь в эту ночь сохраним » , одно возле другого (кн. II).

С. Бабиян

Ялта 24/ I 1943.

1943-I-31
Из моих воспоминаний об армянском поэте Оноприосе Яковлевиче Анопьяне.

В 1913 и 14 годах я имел встречи с Он. Як-чем во время моих отпусков. Приехав в Симферополь, я обязательно заходил к нему. Вот что написано мною в заметке об отпуске 1913 года:

« Июля 3-го… К 4 ч. пополудни пошёл к Онопр., нашел его сидящим во дворе. Посидели, беседуя, до 5 ч., потом пошли в кондитерскую Сердечного. Я пил молоко, угостил Онопа пирожными. Потом пошли-прошлись немного; он пошёл в банк… » Тогда он работал в сельско-хозяйственном банке.

Дальше у меня записано:

« Июля 5-го… Часам к пяти пополудни пошёл опять к Онопу. Сидели во дворе. Приехала с дачи его жена с детьми. Часа полтора спустя Оноп и я пошли- прошлись » . К этим строкам, которые мало что говорят об Оноприосе Яковлевиче, я хочу прибавить нечто с виду незначительное, но очень много освещающее поэтический облик моего редкого друга Онопр. Як-ча. Я хочу немного распространиться об его стихотворениях – малого размера, по два куплета в каждом, написанных на крымско-армянском диалекте. Они вышли в печати в 1913 году, в №21 еженедельного журнала « Луйс » , издаваемого в городе Нахичевани-на-Дону, доктором Георгом Реизяном.

В этом номере напечатаны три стихотворения Он. Як-ча на диалекте (крымско- арм.), из коих второе имеет посвящение – Вардану Бабияну. Все три имеют общее заглавие « Гянкис Киркэн » ( « Из Книги моей жизни » ), подразделены римскими цифрами: I, II и III. В своей жизни я многое читал на диалекте, и особенно много читал (и многое знаю наизусть) на нахичеванско-армянском диалекте, который почти то же, что и крымско-армянский диалект. Все мы, читающие вещи на этом « жаргоне » , привыкли к смешной стороне повествования из-за того, что сам этот « жаргон » смешон, а ещё потому, что лучшие вещи на « жаргоне » написаны известным поэтом Рафаэлем Патканьяном (псевдоним Гамар Катипа), который был метким, большого дарования сатириком и высмеивал нахичеванцев всем ядом злостной сатиры. Но тут – ни смешного, ни сатиры не найти. Тут настоящая, подлинная поэзия на крымско-армянском диалекте, и эта поэзия имеет все достоинства лучших стихотворений Оноприоса Яковлевича, написанных на литературном языке. Ничего подобного не приходилось мне читать до того времени, – в первый раз в моей жизни я знакомился с такою формой выражения истинной поэзии. Да ведь это – « жаргон » , чепуховский язык, что можно путного выразить при его помощи? Ничего! Разве немного покаламбурить, насмешить, пофельетонничать и т.д. Но нет! Зная хорошо этот диалект, Он. Як-ч, как большой поэт и редкий мастер техники стиха, сумел создать перлы поэзии на этом диалекте. Брат мой, Вартан, был первым моим критиком всего того, что я писал. Ему так понравились эти вещи Он. Як-ча, что он их (II и III) переложил на музыку и часто играл их на пианино.

Вот то, что я хотел написать об этих стихотворениях. В них очень много поучительного и очень много выводов можно сделать из того, что я написал об этих вещах.

В моих заметках есть ещё о том, что по просьбе Он. Як-ча я написал ему в альбом стихотворение-экспромт. Озаглавлено это стихотворение « Поэту » . Всего – четыре строки:

Всё красивое, что мир имеет,

Бессмертной сущностью принадлежит тебе.

Всякая прекрасная вещь когда-либо умрёт,

Лишь то будет жить, что есть в твоем Слове » .

С. Бабиян

Размер 5 – 5

Рифмы 1-3, 2-4

Симферополь

1913, VII-4
В 1914 году я имел отпуск в конце июня. Так же, как и в предыдущем году, я бывал у Оноприоса и часто имел долгие беседы с ним. О чем? Конечно, о поэзии, о наших писателях, периодике, вышедших книгах. Это были такие темы, что мы могли говорить бесконечно. За этот год я помню ещё, что мы с Оноприосом Яковлевичем сфотографировались (стоя) на берегу Салгира, – внизу городского сада – бульвара, как его называют симферопольцы. Помню, как мой друг долго выбирал подходящее место для фона и фотограф ходил за нами сверху до низа и еще внизу немало. Но я снимком остался недоволен, так как Оноприос Яковлевич на нём вышел нехорошо. Этого я ему не сказал ни слова, не желая огорчить его.

Ещё помню, как я у него купил один экземпляр « Стихотворений » В.Териана, которого у него имелось два. Это был первый полный сборник В.Териана.

После этого мы долго не виделись с Он. Як-чем из-за войны; ни в 1915, ни 16, ни 17,18,19… годах. Только в середине двадцатых годов мы снова встретились.

31/I, 1943г. Ялта .С.Бабиян

1943. II. 7
Из моих воспоминаний об армянском поэте Оноприосе Яковлевиче Анопьяне.

Есть два письма у меня, в которых заключено немало мыслей об Оноприосе Яковлевиче. Это его же письма: одно от 15-X-1914 г. Другое от 6-IX-1923г. Делаю выдержки сначала от первого:

« …подумал написать тебе несколько строк. Только, что писать из этой болотистой, мёртвой атмосферы, окружающей меня: нет ничего утешительного, по крайней мере, для меня. Может быть, другие многое видят и находят, а я – нет! Тут и понимающих меня нет. Чёрт с ними! Пусть не поймут; поживу один, поработал один, утешаясь тем, что если здесь нет понимающих меня, то в других местах есть понимающие. Не то ли самое можно сказать и о тебе, – уверен, что да! Что поделаешь, такова грубая действительность. Единственное утешение нахожу в поэзии, в чтении беллетристики и периодики. Читаю Стан. Пшибышевского: великая душа!

« …В настоящее время я занят завершением перевода « Демона » Лермонтова; собственно говоря, вновь перевожу эту прекрасную поэму трагического поэта. Но представь себе, сколько трудностей встречу при исполнении этого трудного перевода, имея в виду моё строгое, доходящее до буквоедства, отношение к писанию стихотворения вообще и к переводу специально (особенно к переводу « Демона » Лермонтова); ты это хорошо знаешь. Но удастся ли перевести « Демона » как следует, это покажет будущее. Как бы не споткнуться на полпути, не упасть…

« Прочёл я в « Оризоне » (ежедн. газета, изд. в Тифлисе) твой перевод « Выхожу один я на дорогу » Лермонтова. Молодец! Перевёл очень хорошо! По-моему, этот твой перевод –наилучший из всех тех, что ты сделал из Лермонтова. Это стихотворение перевёл и я, тем же размером, что и ты; он напечатан в последнем № « Гехарвеста » , который до сего дня ещё не попадёт в наши руки. Хочешь, вышлю тебе для сравнения. Продолжай переводить и писать, только серьезно относись к своей работе, количеством – мало, качеством – хорошо. Удачен также вышедший в « Гагуте » (еженед. журнал ( « Колония » ), изд. в Нахичевани-н/Д. в 14-15 гг.) твой перевод « Чаши жизни » Лермонтова.

« Прошу тебя, Симеон, вышли мне пока хотя бы два-три русских перевода из Адама Мицкевича, что ты обещал… Буду очень благодарен » .

Из этого письма явствует, как неподходяща была атмосфера симферопольской армянской жизни для поэта Анопьяна. В плохие условия попал он в самый расцвет своего дарования и жизни. Он должен был остаться в Нахичевани-на-Дону, где он развернулся бы вовсю, не остался бы пришибленным, каким очутился в Симферополе. По-моему, это – большое несчастье было для него: он много мучился из-за этого. Из этих моих слов можно последовательно делать выводы до полноты их – я довольствуюсь краткостью.

Теперь о « Демоне » . Ведь он, Он. Як-ч, пророчески написал мне свои слова: « не споткнусь ли я на полпути, не упаду ли я? » . Ведь им вторично переведена тщательно только I часть « Демона » целиком, а из II части имеются только, кажется, два фрагмента. В свое время остатки хотел перевести я, зная манеру перевода моего друга. Я бы приложил все свои старания до предела, чтобы труд моего друга попал в руки армянского читателя в завершенном, отличном виде. Но вот настали такие времена, что абсолютно не имеешь возможности исполнить такую работу.
« Количеством – мало, качеством – хорошо » . Да! Это – Оноприосовская работа; только ввожу мою поправку: Качеством – отлично! Так работал он, всегда не торопящийся, не жалеющий ночного сна, старательный, бесконечно трудолюбивый в работе по поэтике. Ведь его переводы – оригиналы на армянском языке. Так переводил он!

Уже печатались давно его переводы из Адама Мицкевича ( « Крымские сонеты » ), переводы прекрасные, такие, что я, читавший переводы и русские, ставил его переводы намного выше других переводов. Как он перевёл « В аккерманских степях » !… Польские тексты ему давали сослуживцы из Азовско-Донского Коммерческого Банка в Ростове-на-Дону – поляки: они его знакомили с оригиналами во всех мелочах, тонкостях и т.д. И все же через больше чем десяток годов он просит у меня… прозаические точные переводы поэта кн. Вяземского, которые я тогда имел, – опять-таки для сравнения, для уточнения своих образцовых переводов. « В Аккерманских степях » я, прочитав 3 раза, знал уже наизусть и знаю до сих пор, – конечно, в первом переводе, как он был напечатан в еженедельном журнале « Тараз » .

О письмах от 6.IX.1923 г. – в следующий раз.
Ялта 7.II.1943г. С.Бабиян

1943.II.14.
Из моих воспоминаний об армянском поэте Оноприосе Яковлевиче Анопьяне.

Делаю выдержки из письма Он. Як-ча мне от 6.IX.1923г.

« Из Ялты вернулся Симеон Гамалян, который рассказал мне о тебе, об Аршаруни и m-elle Софи. Рассказал также о твоей поэме « Проклятый остров » и высказал свое и Аршаруни мнения о твоей поэме. Есть у меня отрывок от этой поэмы, о которой, если не забуду, напишу своё мнение. Во всяком случае очень рад, что до сих пор работаешь пером.

Я и понятия не имею о твоих лирических вещах последних годов; будь настолько добр, пошли мне кое-что – очень буду рад » .

« Я готовлю тебе материал для моей биографии, которую ты готовишься писать: часть мог бы сейчас же послать тебе, но считаю неудобным делить тетрадь на части, – во всяком случае, хочу рассеять твой скептицизм по отношению ко мне.

Из Петрограда приехал Геннадий Панин; он немного времени пожил у нас и вновь уехал туда же. Он написал ряд прекрасных стихотворений; между прочим, очень красивы его « Венок сонетов » , озаглавленные « Воспоминания » /Corona Taurica/, – написана очень мелко, неясно » .

« Он познакомился в Петрограде с Ф. Сологубом, Анной Ахматовой, с Анной Радловой и с др. поэтами, бывая в их домах, получил в подарок сборники их стихотворений с автографами. Месяцами обозревал музеи, получил большое удовольствие » .

« С. Гамалян рассказал мне (я прочёл также в здешней газете « Красный Крым » ) о прекрасном концерте нашего известного композитора Ал. Спендиарова, состоявшемся в Ялте. Здешняя газета с большой похвалой отзывается об опере « Алмаст » и некоторые ея части ставит выше достоинства некоторых частей из известных произведений Римского-Корсакова. Меня это так радует!”

« Что поделывают Аршалуйс и Софи? Если они ещё там, передай им мои сердечные приветы и скажи Аршаруни, чтобы пера не забросил » .

« Не можешь представить себе, как мучаюсь я душевно, что не могу увидеть очаровательного Южного берега Крыма. В этом году была на это возможность, но злая судьба решила наперекор. Жив буду – приеду в следующем году. Ничего не поделаешь – другого выхода нет.
Твой Воноприос. Сент. 6. 1923 г. Симферополь »

Своего мнения о моей поэме он так и не написал. Вообще он был скуп на досуг для писания писем, для исполнения каких-либо работ, касающихся даже его личного интереса. Многие из лиц, писавших ему письма, жалуются на то, что он не отвечает. Лично же я скажу честно, что порой обижался за это на него, но ничего нельзя было поделать: таков уже был он, – приходилось мириться с этим « недостатком » его.

Материала для биографии своей он также никогда не послал, а когда я разбирал в 1934 г. его архив, то никакой тетради с биографическим материалом не находил, – были только листики с короткими сведениями, такими сведениями, какие были у меня и без того. Ясно, что он никак не удосуживался записывать материалы для биографии. А она очень нужна была мне. Я даже имел уже разрешение из Симферополя для устройства литературного вечера поэта О. Анопьяна здесь, в Ялте, на котором должен был сделать доклад о его творчестве и должны были прочтены его лучшие стихотворения (в списке у меня 12 вещиц, среди которых моя любимая его элегия: « Под моим окном, в ночной час, как скорбящий, вьюга плакала… » ).

Он просит меня передать Аршаруни, чтобы тот не забросил пера своего. Да! Таков был Оноприос Яковлевич. Он, там где замечал дарование человека, хотел, чтоб это дарование не пропало, а послужило делу процветания родной литературы, поэзии. Это – прекрасная сторона его натуры, ибо его поощрение особенно ценно было, – ведь это говорил не кто-либо, а большой мастер!…
Ялта, 14.II.1943г. С. Бабиян

1943.II.21
Из моих воспоминаний об армянском поэте Оноприосе Яковлевиче Анопьяне.

Наконец, сбылась давнишняя мечта моего друга Онопр. Як-ча: он приехал в Ялту. Не помню сейчас в точности, в каком году это было, а время, наверное, лето, так как был он в белом костюме: он сейчас, как живой, перед моими глазами.

Приехал он с экскурсией, кажется, людей, близко стоящих к арм. общественным делам Симф. общины; остановились в помещении арм. школы и там должны были ночевать. Но иметь Он. Як-ча в Ялте и допустить, чтоб он ночевал где-то, хотя бы даже в школе, не связывалось с моим понятием. Жил я тогда вместе с матерью, имея соседа с братом, помещающихся в комнате, через одну, прохожую – необитаемую. Этой пустой комнатой пользовались и я, и мои соседи, когда на то являлась необходимость. Моя мать сказала, что Он. Як-ч и я будем спать в этой пустой комнате, где она нам приготовит постели. Я просил Оноприоса ночевать у меня, и он не отказал, – чем доставил мне очень большую радость. Днём он побывал с экскурсией там, где им было интересно, а ночевать пришел ко мне. Жил тогда я по Елизавет. ул., в д. 3, III этаж.

После вечернего чая-ужина мать моя указала нам наши постели в свободной комнате. Но тут мы с другом моим затеяли спор. Дело в том, что одна постель была на кровати и предназначалась для Оноприоса, другая – на полу, рядышком – для меня. Не то, что кровати не было, а потому, что было лето, было просто приятно лежать на полу. Знай я, что Оноприос будет так настойчиво отстаивать свою волю лежать на полу, я поставил бы вторую кровать, но кому в голову могло прийти, что гость будет так настойчив. Ведь есть даже смешная армянская пословица: « Гость – осёл домохозяина » . По-восточному, гостя почитают, сколько можно, а он должен повиноваться. Но Оноприос был старше меня на пять лет, и я, как младший, должен был, после долгого спора, согласиться с его волей. Согласившись же, я стал чувствовать такую тяжесть на душе (что мой друг, гость мой, на полу, а я на кровати), что сказал об этом Оноприосу, а он меня остановил, сказав, что этот вопрос уже исчерпан и что он так хорошо чувствует себя, будто лучше и не может быть.

Лежать-то мы лежали, а о сне забыли: говорили и говорили без конца, – всё на темы: о поэзии армянской, русской, об отдельных авторах – армянских поэтах, русских поэтах, о технике того, другого, вспоминали того-другого из далёких, прошлых поэтов, вспоминали сборники того, другого – и так без конца, так мирно, хорошо, приятно, что незаметно пробил час ночи (а легли-то немного раньше 11 ч. вечера).

Утром встали и вышли на балкон, который имелся при этой комнате, с видом на север, на Яйлу. Открывался прекрасный вид; здесь, на балконе, чаевали. Моя мать знала Оноприоса Як-ча давно; она знала даже его мать, умершую молодой от туберкулёза. Моя мать знала моё отношение к Оноп. Як-чу, моё уважение к нему и принимала его так же, как родного сына. Здесь я на миг проскочу на пять лет вперёд: когда в 1929-м году, я, имея отпуск, проездом через Симферополь, зашёл к Он. Як-чу и его не нашел дома (он отдыхал в Доме отдыха в Алуште), он как раз в этот самый день и время был у меня в Ялте. Мать приняла его, как сына, как подобает хорошему другу сына, – чем я остался очень доволен, узнав о его пребывании у меня в моё отсутствие. Но я очень жалею об этом случае, так как я лишился ещё одной встречи с моим другом, – после 1929 г. я больше не виделся с ним, и последняя встреча моя с ним была в 1928-м году.

Как жалко, что в старости многое уплывает из памяти и не вспомнишь для передачи идущему за тобой поколению своих воспоминаний о ценных людях. Но если забываются мелкие эпизоды, то не исчезает из памяти тот прекрасный облик поэта – творца красивых стихотворений, прелесть которых живёт и живёт неувядаемо и читаешь, читаешь эти стихотворения опять и опять, и никогда не можешь понять, что в них скрыто, что так свежо сохраняет их красоту…

С. Бабиян . Ялта 21.II. 1943г.

1943, II-28
Из моих воспоминаний об армянском поэте Оноприосе Яковлевиче Анопьяне.

В 1928-м году я имел отпуск в начале августа. Ехал я к брату моему - Вартану, через Симферополь. Выехал 2-го числа и в тот же вечер находился у Онопр. Як-ча. Это был незабываемый вечер: об этом вечере я помню до сих пор и переживаю радость, что чувствовал, сидя за столом у Анопьянов. Екатерина Петровна (супруга поэта) угощала гостей чаем. Длинный стол был кругом занят сидящими за ним. Нас было немало: поэт, супруга, двое детей, поэт Панин, кажется с дочерью, молодая женщина <соседка> – О<льга > Серебренникова, я. Разговор шел оживлённый; было очень приятно, очень хорошо! Долго, долго, до 34-го года я радостно вспоминал об этом вечере, проведённом под кровом Он. Як-ча. Но кто мне мог сказать, как мог я знать, что это я в последний раз встречался с моим дорогим другом! Что я больше не должен был иметь с ним встречи волей злой судьбы!

Если я не встретился с ним, то имею: 1) несколько строк от него от 15.VI.1933 г. по поводу моей просьбы к нему – когда написаны 14 разных его стихотворений по моему списку; и ещё 2) драгоценнейшие строки, приготовленные как материал для письма мне, написанные на полях обёртки тетради моих стихотворений, высланных мною ему и написанных в память моей дорогой покойной матери. Эту тетрадь я просил вернуть мне (после смерти моего друга) Арменака Оноприосовича, который после долгого искания нашёл её. Как хорошо, что эту тетрадь я взял обратно; ведь иначе я не имел бы этих драгоценнейших строк моего друга!

Вот содержание первого:

« Дорогой Симеон! Прости, что так долго тебя мучил. Напишу обо всём и всё выясню.

Панин с большим усердием, в третий раз, переводит твою поэму. Уже заканчивает.

Мрачные и предупредительные мысли свои раз навсегда выбрось из головы. Крепись, терпи, трудись неуклонно на литературном поприще » .

Одновременно он писал мне исчерпывающие поправки к тексту моей легенды « Несчастная принцесса » (тема Ненекеджана), уже давно напечатанную в журнале « Луйс » в начале 10-х годов. Благодаря его поправкам эта моя вещь отделана образцово – не имеет абсолютно ни малейшего дефекта.

Кроме того, в этом конверте вложены некоторые его ранние стихотворения, которые почему-то я особенно люблю, но которые я помнил только фрагментами. Я сшил тоненькую тетрадочку, записал на страничках эти стихотворения, сколько знал и ещё те, которые не знал (я их тексты не помнил словами, а знал тему, как например « Новый год » , напечатанный в № 1 журнала « Тараз » за 1895 г. Она у меня написана так: стихотворение о новом годе, как обрушился потолок…) и просил Онопр. Як-ча написать мне их даты. Он не только дал эти даты, но почти все стихотворения дописал по своим новейшим поправкам: не написал только: 1) « В дни покаяния » , 2) « Новый год » и 3) « Я хлеба у вас просил, вы дали мне камень… » . Теперь эту тетрадочку я сохраняю, как дорогую память. Но как тогда, так и теперь, болея, жалею о том, что не имею под рукой ранние редакции (оригиналы) его следующих вещей:

1) « В дни покаяния » , 2) « Напрасная любовь » , 3) « Три креста » .
Они-то есть в моих « Тараз » -ах, покоящихся в Евпатории, в подвале моего брата Вартана; но я боюсь, что жена его, после его смерти, да в такое трудное время, когда растопка дорога, не спалила моих старых, самых дорогих журналов. Если это она сделала, то я дал слово живой спалить её в присутствии вашем: – Арменака Оноприосовича и Геннадия Геннадьевича.

О содержании строк, написанных Онопр. Як-чем на полях обёртки тетради моих стихотворений, скажу местами не подробно, так как касаются частной моей жизни, о которой мне неприятно говорить. Скажу только, что конец 31-го года, весь 32-й год и начало 33-го были очень мрачными временами в моей жизни, и я… хотел уйти из нея. 15-го мая я уже был (1933 г.) на пороге ухода. Об этом знал Он. Як-ч и строго осуждал меня. Он своих строк не сумел вовремя послать мне, – он бы опоздал, если б я не остался, – он знал, насколько твёрдо было моё решение. Но строки его – красота! На сей раз я делаю перерыв. Поздно. Завтра надо отправить Вам эти 6 листиков. А ведь нужно и два письма Вам написать. Просто некогда.

С. Бабиян. Ялта. 28.II.1943г.

7/III.1943
Из моих воспоминаний об армянском поэте Оноприосе Яковлевиче Анопьяне.

Вот незаконченное и не посланное письмо моего друга Онопр. Як-ча:

« Дорогой Симеон, победив свою традиционную леность в письмописании, пишу тебе эти строки, которые, надеюсь, должны воздействовать на тебя и оставить благотворное влияние. Ещё в мае получил твое первое письмо и рукописную тетрадь твоих стихов « Твоей памяти, моя мать! » – производящих сильное впечатление, переворачивающие душу, но и чересчур мрачные и отчаивающие. Их чтение очень взволновало меня, но когда я прочёл в последнем стихотворении « Письмо матери » последнюю часть -

Я не ошибся, когда для выбора

Места могилы подымаясь на гору,

Решил оставить грязную жизнь эту

И придти за тобой, дорогая…

………………………………..

Я должен скоро стать на твой последний путь

…………………………………………..
Но прочно и твёрдо моё последнее решение.

Я и возмутился, и удивился, и чрезмерно разгневался, и выругал тебя за твое со всех сторон предосудительное и бессмысленное намерение, которое ни один разумный человек на свете не может оправдать ни с какой точки зрения » .

Здесь письмо обрывается. Дальше надо читать то, что Онопр. Як-ч набросал карандашом на полях листка-обёртки:

« Представь на минутку, что твоя мать неожиданно, чудом ожила и узнала, что ея сын сделал предосудительный шаг. Разве она похвалила бы тебя за твой сделанный поступок, разве ея сердце успокоилось бы и наполнилось радостью? Нет! Тысячу раз нет! Она, скорбя, всем своим существом осудила бы тебя, всегда говорила бы из глубины своей материнской раненой души: « Я подарила тебе жизнь, несколько десятков лет оберегла тебя, как зеницу ока сохранила тебя, а ты всё это обратил в ничто, надсмехался надо мной и швырнул в грязь » . Да, так она сказала бы - не похвалила бы тебя ни в коем случае.

« Как ты пишешь в стихотворении, мать твоя подарила тебе жизнь; правильно! А что ты хочешь делать? Скажу – швырнуть в сторону дорогой подарок матери, как нечто ненужное, надсмехаться над этим неповторимым даром. Это будет оскорблением доброй памяти твоей матери, тяжёлым грехом, неслыханным преступлением перед ея могилой… »

« Ты думаешь, что ты один на свете мучаешься? Ошибаешься. Только малодушный, слабый, мелкой души человек может обратиться к такому безмерно осудительному средству, а ты разве такой беспомощный, малодушный человек? »

Не знаю, достаточно ли написал моих воспоминаний, или ещё нужно кой о чём писать? Пока удовлетворяюсь этими десятью листками. Если заданы будут очень нужные вопросы, при возможности (если есть на них ответы, сохранившиеся в моей старой памяти) с удовольствием напишу.
Вот сейчас возникли в голове для вас важные два сообщения:

1) В апреле 1907 г. в зале Симферопольского арм. училища состоялся вечер. В программе были: хоровое пение, декламация, исполнение на пианино, пение. На этом вечере было прочитано тогда учителем Вартаном Бабияном стихотворение Онопр. Як-ча « Три креста » .

2) Армяне имеют в Европе два учёных центра – Мхитаристов, – в Венеции и Вене. Венские мхитаристы поручили перевод работы профессора Н. Марра юноше-поэту Онопр. Анопьяну, издали ее, и она составляет VII томик « Нац. библиотеки » . Вот полный титул:

Н. Марр. « Из летнего путешествия в Армению » . Перевёл Воноприос Анопьян. Вена. Типография мхитаристов. 1892 г., 8, стр 90. Цена фр. 1,25 (Нац. Биб. VII).

Это издание само говорит очень и очень многое о достоинстве Онопр. Як-ча во мнении наших учёных людей. Не надо забывать, что Онопр. Як-чу тогда было всего 18 лет!

С. Бабиян
Ялта, 7. III. 1943г.